Ознакомьтесь с нашей политикой обработки персональных данных
21:07 

Новый мир (рассказ)

denis_ufa
НОВЫЙ МИР

Состав прибыл после второй смены: Старый как раз просматривал полусуточные отчеты, когда до его палатки донеслось постукивание двигателя и фырчание тормозов моторного вагона. Объемы проходки, откачка пульпы, опять насос барахлит, сколько можно рухлядь чинить, и фильтры для очистки катализатора летят, ого, какой расход…
Тяжело вздохнув, Старый отложил на угол стола стопку густо исписанных листов, поправил чернильный прибор, погасил настольную лампу: с писаниной покончили, значит, экономь фотоген. Порядок и дисциплина, вот что помогает ему сохранять здесь, в Экспедиции, рабочую атмосферу. И не лишиться разума.

Вновь послышалось фырчание тормозов моторного вагона, а потом короткий гудок и лязг сцепов. Значит, остановился возле погрузочного перрона, и уже скоро из прицепных вагонов появятся новички. Надо идти встречать – за все годы работы Экспедиции он не пропустил ни одного пополнения. Встречать не за тем, чтобы распределять по командам, нет: этим займутся бригадиры. Ему нужно посмотреть на тех, кто проделал долгий путь сюда, на самый передний край, тем, кто в тесном объеме вагончика, по залитому вечным мраком туннелю ехал от узла до узла вперед, навстречу неизвестности. Хотя, усмехнулся про себя Старый, было бы на что смотреть: в блеклых глазах кадавров проблеск мысли – редкость.

Он вышел из палатки: здесь, на переднем крае, нет ничего постоянного, кроме самого переднего края. Жилье временное, и даже сами работники временные – неспроста ведь зовется Старым, он здесь самый старый и есть. Проходчики мрут от испарений катализатора, от рудничных газов, от аварий оборудования, срываются в трещины. Да и какой смысл в постоянном жилье? Когда проходчики продвигаются на дюжину верст вперед, и подавать катализатор и откачивать пульпу становится сложно, создается новый узел, и весь штаб вместе с машинерией перебирается туда. Сколько таких узлов осталось позади? Старый уже давно сбился со счета.

Стучащие насосы, штабеля труб – длинных и тонких бурильных и напорных, более толстых для сборных магистралей по откачке пульпы, ящики со сменными долотами, буровые станки, похожие на чудовищных насекомых. Тут же шипит, дышит вонючим паром очистная установка – катализатор не расходуется, но его нужно восстанавливать и фильтровать перед подачей в забой, иначе забьются напорные трубы, а потом перегрузится и полетит насос, и хорошо, если обойдется без жертв. Все рядом, все близко – в кухне поспела вечерняя каша и сварились грибы, и кадавры из второй смены, грязные как черти, уже выстроились туда с тарелками, достают ложки: кто из-за пазухи, кто из-за голенища. Крупы привозят поездами с самой родины, а вот грибы растят здесь: кухонные рабочие, едва прибыв на новый узел, сразу же засевают специально выведенную грибницу – на камне, обработанном катализатором, она укореняется быстро, и плодоносит уже через день-другой.

Тут же, на сборных нарах, а то и просто на бугристом каменном полу, спят кадавры из четвертой и первой смены – им не мешает ни грохот машин, ни мычание стоящих в очереди, ни свет люминофоров, гроздьями висящих под потолком. Сонное время коротко, и его стараются не терять ни минуты впустую. Работа, сон, еда – вот три важнейших вещи в их жизни, причем именно в таком порядке.
А вот и новички. Делают неуверенные шаги по скрипучим доскам сходней, жмурятся, моргают от света – ну, после темноты в тоннелях даже люминофоры яркими покажутся, прижимают к груди сумки с вещами: в них смена одежды да остатки сухарного запаса, что дан был в дорогу.
Эту пару новичков Старый заметил сразу. Заметил именно потому, что это были не кадавры. И это была именно пара: обычного вида парень и невысокая рыжеволосая девушка, явно старавшаяся держаться к нему поближе.

Между тем парень спросил о чем-то стоявшего рядом десятника – тот, наморщил лоб, соображая, а потом мотнул головой в сторону – в его, Старого, сторону. Парень подхватил сумку, и зашагал сквозь клубящуюся толпу. Девушка поспешила за ним.
Совсем интересно. Кто это? Проверяющие? Быть может. Или добровольцы? Оглядываются заинтересованно – не то, что остальных, которые, разбившись на команды, уже топают следом за бригадирами. А эти…
Парень подошел ближе, и стоял теперь у подножия помоста.
– Здравствуй, отец, – сказал он.

* * *

«…Главным препятствием на пути утверждения плана Экспедиции стало, конечно, совещание в правительстве. С какой стороны ни посмотри, ресурсы требовались немалые, а лишних денег в казне не имелось – да и когда было иначе? Да, во власти имелись и мои сторонники, но противников было ничуть не меньше. Среди ученых расклад был таким же. Даже те, кто соглашался с возможностью существования иного мира, не могли игнорировать решающий аргумент – а что, если расчеты неверны, выбранное направление окажется ошибочным, и экспедиция уйдет в бесконечность, так ничего и не обнаружив? Потребовались тысячи листов расчетов, которые подтверждали, что выбор направления верен, к тому же я собирался его корректировать по результатам сейсморазведки. Но главный расчет был на другое. Я надеялся, что даже мои противники из ученой среды меня поддержат – по разным причинам. Одни – просто чтобы я, возмутитель спокойствия, наконец-то исчез с глаз долой. Другие готовы были высказаться “за”, если чаша весов начнет хоть чуть-чуть склоняться в мою пользу. Чем они рисковали? Экспедиция в любом случае должна была продлиться годы. А за это время многое изменилось бы. И мой расчет оказался верным – тех, кто проголосовал за Экспедицию, оказалось больше…»
Из дневника начальника Экспедиции. Год 16.

Старый раскрыл шкаф, вытянул один ящик, второй… Руки дрожали, и он не был уверен, что в полной мере осознает то, что видит. Сын! У него сын! Это не укладывалось в голове, но – ведь вот он, совсем рядом! В палатке Старого найдется для него место… нет, сын ведь приехал с женой, и вряд ли они захотят жить с ним под одной крышей. Значит, рядом надо поставить еще одну палатку – на складе есть, он знает, нужно только принести. Куда же он задевал вино? Вот банка шестиногов – сколько же она тут лежит? Ничего, говорят, чем дольше они хранятся, тем вкуснее, и если это правда, то, судя по слою пыли, шестиноги из этой банки должны иметь просто божественный вкус. Он и сын… теперь они будут жить в двух шагах друг от друга – всегда рядом, всегда вместе! А захочет ли он оставаться здесь? Ничего, это выяснить еще успеем… Итак, палатку со склада, койки – или им нужна одна большая кровать? Но где такую взять? Вот соленые сухари, вот конфеты, вот жестянка с сыром: с кухни он возьмет кашу и грибы, так что ужин получится достойный – ну, по меркам Экспедиции, конечно. Еще им нужны лампа, белье, короб для одежды, кувшин и таз для умывания – подумать только, сколько требуется вещей, чтобы создать хоть какой-то уют! И внести в нормировочные книги, конечно – на питание, на мыло, на фотоген… Мысли теснились в голове, мешали друг другу, путались. Вот, наконец, и вино!

…Он разглядывал фото – пожелтевший от времени прямоугольник плотной бумаги с фигурно вырезанным краем. На снимке – он, еще совсем молодой, и девушка – он помнит стройную фигуру, он помнит развевающиеся волосы, он помнит красно-белое платье: он помнит весь тот день едва ли не по минутам, ведь воспоминания эти согревали его на протяжении многих лет. Тогда он узнал, что в министерстве решили поддержать проект Экспедиции, и выделить ему необходимые средства и ресурсы. Сам не свой от радости, он решил в кои-то веки провести вечер не за книгами, чертежами или письмами в вышестоящие инстанции, а просто отдохнуть – тем более что начало Экспедиции означало, что другая возможность отдохнуть представится ему еще очень и очень нескоро. В столице тем временем гремел Большой Весенний карнавал: улицы и здания были расцвечены тысячами флагов, над городом плыли яркие воздушные шары, на проспектах и площадях – огромные толпы гуляющих, всюду музыка, песни, смех…

Ее он встретил на одной из танцплощадок, которые в великом множестве были открыты в столице в дни карнавала. Легкий флирт, танцы, стакан вина и кусок горячего, только из печи, сырного пирога в лавке на мосту – тогда и был сделан тот снимок, что сейчас он держал в руках. Прогулка вдали от шумной толпы, поцелуй под небом, озаренным многоцветными вспышками салютов… Они вместе провели ночь, а утром расстались. Какое-то время он думал о том, чтобы вернуться и отыскать ее, но время шло, а сделать этого он так и не собрался… Могла ли сложиться иначе его жизнь, если бы он знал, что у него есть сын? Старый был честен перед собой: наверное, нет. Но приезд сына помог ему понять то, что кроме Экспедиции, которой он посвятил всего себя, в жизни его было и кое-что другое, быть может, не менее важное…

С большим трудом он заставил себя вернуть фото – словно привет из того далекого времени, когда он стоял на развилке. Верный ли путь он выбрал? Да, решил Старый.
– Мама рассказывала обо мне?
– Нет, – качнул головой сын. – О тебе я узнал, только разбирая ее вещи.
– Она… – у Старого замерло сердце.
– Умерла, – ровно сказал сын. – Уже почти год прошел.
Старый опустил голову.
– Как же ты решил приехать сюда?
Сын чуть заметно улыбнулся.
– Представь – я никогда не знал, кто мой отец. И вдруг выясняется, что ты руководишь каким-то фантастическим проектом…
– Почему же фантастическим? – чуть сдвинул брови Старый. – Разве ты не слышал о нем раньше?
– Нет, – качнул головой сын. – И, наверное, никто из моих друзей и знакомых не слышал. Я сам прочел об Экспедиции в дневнике матери. Потом начал искать старые записи, заметки, выпуски газет, а все это оказалось на самых дальних полках архивов. В общем, постепенно я понял, что за прошедшее время многое изменилось. А многое и вовсе забылось. Но даже когда я прочитал все, что смог найти, поверить в прочитанное было… – он помялся, – …было очень трудно.
Старый посмотрел на Эри – так звали жену его сына, и та тоже чуть заметно качнула головой – мол, это было действительно сложно. На мгновение за расстегнутым воротом клетчатой рубашки мелькнула подвеска: небольшой неровный бронзовый диск с выбитым изображением змеи, кусающей себя за хвост, и знак этот почему-то показался Старому недобрым.
– Но… почему?
– Мироздание суть скала, вся вселенная сложена камнем, и простирается он в бесконечность во всех направлениях от любой точки. Волею Провидения в бесконечном монолите возникла полость, на внутренней поверхности коей все народы нашего мира обитают, – сын говорил размеренно, чуть нараспев – как, должно быть, и заучил давным-давно. – В центре полости находится Главный Огонь, Великое Око, который посылает нам свет и дарует жизнь. Все.
– Все? – Старый откинулся на спинку стула, и тот скрипнул. – Великое Око? Провидение? А в чем же тогда цель всего этого?
Он взмахнул рукой, словно стараясь охватить одним движением и палатку, и все за ее пределами – тоннель, механизмы, работников…
– Наверное, тебе виднее, – сын сгорбился над столом, вертел в пальцах двузубую вилку, которой совсем недавно цеплял из банки ломтики шестиногов – они, к слову, оказались вполне средними на вкус, а может, это Старый отвык от деликатесов. – Мне трудно судить. Об Экспедиции теперь не рассказывают. Повторюсь, я прочел все, что смог найти – но даже мне трудно поверить в то, что во всем этом есть смысл.
– Наш мир един и единственен, и жизнь ему дарует Великое Око, – тихо сказала девушка, положив сыну руку на плечо. – Так говорит Храм.
– А что говорит Храм о теории множественности полостей? – прищурился Старый. – О ней вы знаете? И о том, что мы сейчас прокладываем к новому миру?
– Ничего не говорит, – сын поднял голову. – А зачем? Зачем думать о других полостях людям, которые живут своей обычной жизнью?
Старый не нашелся, что ответить: для него такого вопроса не существовало, а в спорах и дебатах он не практиковался уже много лет. Да и как сформулировать в нескольких словах то, чему он посвятил жизнь… возможно ли это?
– А что думают те, кто работает здесь? – вопрос прозвучал негромко, словно девушка стеснялась. Впрочем, так, наверное, и было. Но для Старого это была возможность перевести дух, на время забыть об услышанном чуть ранее.
– Они не думают вовсе, – Старый отодвинул тарелку. – Вы же видели кадавров, видели шрамы у них на лбу. Сегодня здесь работают только они – те, кто прошел мозговую хирургию. Уголовники, политические… Работа, еда, сон – вот все, что их интересует. Кого-то обработали сильнее – те годятся только для работы. Кто-то отделался минимальным воздействием: им по плечу обязанности охранника или бригадира.
– Но ведь есть и другие? – спросил сын. – Вольнонаемные…
– Были, – Старый криво улыбнулся. – Когда Экспедиция только начинался, здесь трудились одни вольнонаемные – разве в архивах об этом нет записей? Возможность проложить путь к другому миру привлекала очень многих. Тогда в Экспедиции все было совсем иначе. Соревнования бригад, повышенные обязательства, еженедельная смена лидеров… Но шли годы, а до цели было по-прежнему далеко. И все менялось: сначала медленно, а потом все быстрее. Вольный найм сменился вербовкой, а потом сюда и вовсе стали присылать только тех, кто на родине не нужен. Из завербованных остались разве что охранники. И я не помню, чтобы кто-то захотел продлить договор.
– Наверное, это очень страшно… – чуть слышно сказала девушка. – То, как все изменилось.
Старый пожал плечами.
– Как ни странно, в каком-то смысле с кадаврами проще. Когда сюда вербовали работников, это не всегда делалось чисто: их могли напоить, дать пару дюжин монет, а когда они приходили в себя, то первое, что они видели – это чудесное место… и контракты со своей подписью. Как вы думаете, какие чувства они испытывали?
– Растерянность? – предположил сын.
– Ну, пожалуй, это самое меньшее. А еще ненависть, злость… – Старый пожал плечами. – Они были готовы обвинять в случившемся всех. И в первую очередь меня.
– Почему тебя?
– Ну а кого же еще? Своих собратьев по несчастью? Так что были здесь и стычки, и бунты… Теперь – только работа.
Какое-то время в палатке висело молчание: слышно было только потрескивание фитиля фотогенной лампы, да доносилось из тоннеля никогда не прекращающееся постукивание насосов.
– Вы… вы одиноки? – спросила девушка.
Старый смотрел на сына и его жену, но перед его взором проходили, один за другим, те бесчисленные дни долгих лет, что минули с начала Экспедиции.
– Нет, – ответил Старый. – Теперь уже нет.
Он встал из-за стола.
– Что ж, пойдемте, я покажу вам вашу палатку.

…Пока Эри стелила постель, Старый задержал сына снаружи палатки.
– Ты прости меня, сынок, – негромко сказал он. – Наверное, нужно было сразу это сказать, но… но я и в самом деле даже не подозревал о тебе.
Сын тепло улыбнулся.
– Ну что ты… отец, – последнее слово он произнес с некоторой задержкой. – Видишь, даже я еще не привык, а ведь я знаю о твоем существовании на целый год дольше… Все замечательно. Я рад, что наконец-то нашел тебя.
– Я тоже очень рад, – искренне сказал Старый. – Только вот что… Храм, о котором говорила твоя жена – это что?
– Ты же видел у нее на шее подвеску: это символ Храма Мира Единого и Единственного. Сегодня Храм – это все, он учит и правит.
– Ясно, – чуть слышно откликнулся Старый, хотя ясно ему было далеко не все. – А она сама…
Он неопределенно пошевелил пальцами.
– Что «она сама»? – нахмурился сын. Потом улыбнулся:
– А-а, понял… Нет, она не имеет отношения к Храму. Верит, да, но не более того. Она не фанатик, и уж тем более не змееносец – ну, не служитель Храма.
– Хорошо, – кивнул Старый, торопясь сменить неудобную тему: – И это Храм отправил в архивы все сведения об Экспедиции?
– Наверное, – пожал плечами сын. – Скорее всего, именно так. Но к чему об этом говорить?
Старый несколько раз мелко кивнул. И как ни тяжело ему было говорить это, добавил: – Что ж, доброй ночи.
– Доброй ночи, отец, – откликнулся сын.
Поднялся и опустился тяжелый полог, уже погас неяркий свет, смолкли голоса сына и его жены за плотной тканью, а Старый все не мог заставить себя вернуться в свою палатку.
Совсем скоро сыграют побудку, на Проекте снова закипит работа. Он представил себе, как посвятит сына во все, что знает сам. Но только сына – Старого беспокоила подвеска с эмблемой Храма на шее Эри.

* * *

«…Интересно, что сказали бы те, кто санкционировал Экспедицию, знай они, к какой я цели я иду на самом деле? Сумел бы я их убедить в том, что в конце пути я хочу найти не просто еще один пузырь в бесконечной скале – населенный неведомыми племенами, а может быть, девственно-чистый, и ждущий нас, словно пашня под паром ждет семени, – а нечто совсем, совсем иное? Я верю, что там, за толщей камня – бесконечная пустота, а камень, через который мы идем, это лишь оболочка вокруг нашего мира, в которую тот помещен, словно орех в скорлупу. Как мы будем преодолевать эту пустоту? Пока я этого не знаю, да и не время еще об этом думать…»
Из дневника руководителя Экспедиции. Год 25.

Старый проснулся от шума. Издалека донесся долгий, захлебывающийся крик, металлический звон, как будто рассыпалась по каменному полу связка труб – а потом выстрелы: один, второй. Путаясь в штанинах, Старый натянул комбинезон, вытащил из ящика стола кобуру с длинноствольным пистолетом, и вывалился из палатки. Несколько раз ударил в обрезок рельса, висящий рядом с палаткой, дождался, пока ответные удары донесутся из основного лагеря, и бросился, прихрамывая, прямо в зев тоннеля, откуда слышал выстрелы и крик.

Бессмысленно толпились кадавры, которые до поры спали тут же, рядом с рабочей зоной: что делать, они сами не умели понять, а никаких команд не поступало. Старый – где пинками, где затрещинами, а где и колотя рукояткой выдернутого из кобуры пистолета по плечам – прокладывал себе дорогу вперед.
Толпа кадавров кончилась неожиданно, и Старый буквально вывалился на рабочую площадку, едва удержав пистолет в руках.
Впереди, у груды труб, стоял кадавр – рослый, сутулый мужчина в залатанном сером комбинезоне, растоптанных тупоносых ботинках. Волосы на голове сведены, как у всех кадавров, изогнутый шрам на перечеркнутом морщинами лбу налился кровью. Глаза тусклые, в уголках рта пузырится пена. А в длинных мосластых руках – монтажный полуавтомат, в барабане которого маслянисто блестят острия здоровенных, в две пяди длиной и в палец толщиной, стальных костылей: такими прибивают лапы бурового станка к каменному полу и стенам. Попадет такой в брюхо: считай, крышка.

Охранник, рядом с которым остановился Старый, хорошенько прицелился из карабина, и уже хотел было потянуть за спусковую скобу, но Старый дернул ствол оружия книзу.
– Не нужно стрелять, – ровным голосом сказал он, не спуская взгляда с кадавра. – Неровен час, промажешь, а вокруг видишь что?
Рядом с кадавром высились стоведерные баки с катализатором, стоявшие на сваренных из труб санях, за спиной – вцепившаяся суставчатыми лапами в стены и пол тоннеля туша бурового станка. Стоит охраннику промазать – может повредить станок. Или, того хуже, прошьет стенку бака, катализатор хлынет в тоннель, и образуется каверна поперечником в две дюжины и глубиной хорошо если в сотню саженей, а не больше. Не одни сутки потребуются, чтобы заполнить каверну бутовым камнем, перекинуть мостки, перетащить по ним – шатким, ненадежным – все огромное экспедиционное хозяйство. Да и потом эта чудовищная ловушка будет подстерегать каждый мотовагон, каждый редкий, а потому десятикратно ценный караван с грузами.
Старый знал этого кадавра – как, впрочем, и всех остальных. Звали его «Тридцатым», потому как у кадавров вместо имен оставались только номера. Впрочем, охранники, словно в насмешку над саженным ростом и дикой, но покорной им силой кадавра прозвали его Мальком. Кадавр откликался на оба прозвища.
– Малек, – сказал Старый. – Ты слышишь меня?

С глубинным безумием, или мертвяцким бешенством, шутки плохи. Оно было редкостью, и о его причинах было известно мало, потому как, был уверен Старый, задумывался о них только он, а никому иному до этой загадки и дела не было, да и не могло быть. Охранникам было проще прострелить взбесившемуся голову, чем задумываться о том, как ему помочь: впрочем, большинство как раз и считало выстрел в и без того истерзанную голову кадавра лучшей ему помощью – просто потому, что боялись заразиться сами. Старый же, на основании той дюжины случаев помешательства, свидетелями которых он был за время Экспедиции, пришел к выводу, что в сжавшемся, трепещущем, словно огонек свечки в бескрайней ночи, сознании кадавров всплывали какие-то воспоминания из прежней жизни, из той невозвратной поры, когда они были еще людьми. Из-за этого конфликта между воспоминаниями и нынешним убогим своим состоянием, из-за дикого желания вновь стать прежним и неумения осознать, применить к себе ту, прежнюю свою бытность, а частично, быть может, из-за какой-то ошибки при хирургии мозга у кадавров и случался срыв. Кадавры могли убить любого из тех, кого увидят, разрушить все, что находилось рядом с ними. Уже дважды Старому удавалось останавливать эти жуткие приступы у других кадавров – и потом, немного отдохнув, они вновь возвращались к работе. Он надеялся, что получится и с Мальком.

– Ты слышишь меня, Малек? – повторил он. – Это я, главный.
Внезапно неяркий свет залил рабочую зону тоннеля: кто-то их охранников догадался включить прожектор с рассеивателем, чтобы кадавр увидел Старого.
Кадавр вздрогнул, с трудом сфокусировал взгляд на руководителе Экспедиции. Руки сжали тяжелое тело монтажного полуавтомата, но пока Малек не поднял своего орудия. И, надеялся Старый, не поднимет. Кадавр что-то пробурчал – в надтреснутом голосе слышалась боль и невероятная усталость.
– Все хорошо, – сказал Старый. – Спокойно.
Говорить с рабочими-кадаврами нужно было как можно проще.
– Сейчас отдых, – продолжал Старый. – Еда. Сон. Спокойствие, Малек.
Малек тяжело вздохнул: губы его шевелились, словно он что-то говорил, но Старый не слышал ни одного слова. Но он надеялся, что кадавр слышит его.

Старый жестом приказал охранникам отступить и оттеснить назад кадавров. Потом присел, осторожно положил пистолет на бугристый, покрытый каплями маслянистой влаги каменный пол, потом выпрямился и развел руки в стороны.
– Угрозы нет, Малек, – сказал он самым спокойным голосом, на который был способен. – Оружия нет. Все хорошо. Все тихо, Малек.
Он сделал шаг вперед, потом еще один и еще, внимательно следя за тем, как ведет себя кадавр. Прозвище Тридцатого он произносил как можно чаще – чтобы тот понял, что обращаются именно к нему, и присущая в норме кадаврам покорность взяла верх.
– Спокойствие, – продолжал Старый, продолжая медленными шагами приближаться к кадавру, – тишина. Покой. Отдых.
Старый был уже совсем близко. Он видел, что руки кадавра мелко дрожат, глаза слезятся, а на морщинистой шее неровно, судорожно бьется жилка. Было страшно: кадавр в любое мгновение мог повернуть полуавтомат в сторону Старого, и… Стальной костыль с такой дистанции даже панцирь стражника не удержит, не то что комбинезон из «чертовой кожи». Но думать об этом было не время: он видел, что кадавр его слушает.
– Отдых, Малек, – ровным, убаюкивающим голосом, сказал Старый. – Сон. Спокойствие. Тишина.
Он медленно, плавно протянул руку вперед.
– Отдай, – сказал он. – Отдай. Станет спокойно.

Кадавр с трудом сфокусировал взгляд наполненных болью глаз на Старом. На лбу багровел шрам. Он промычал что-то с вопросительной интонацией, а потом поднял свое орудие…
Оглушительно треснул выстрел, и кадавр рухнул как подкошенный. Еще пару мгновений в воздухе висело красноватое облачко вскипевшей крови и мельчайших частиц плоти, в которое выстрел превратил голову кадавра.
– Кто это сделал? – спросил Старый, не поворачиваясь.
– Он бы убил тебя, – ответил голос сына, и, обернувшись, начальник Экспедиции увидел, как тот опускает пистолет. Его, Старого, пистолет. – Он уже поднял эту… штуку.
– Поднял, да, – кивнул Старый. – Поднял, чтобы отдать мне. Еще немного, и он бы отправился спать. Если бы не ты…
– Нет, – покачал головой сын. – Если бы не я, ты бы сейчас валялся на полу с железякой в животе.
Он был уверен в себе, и рука его не дрогнула, когда он нажимал на спуск.
– Ну что ты, отец… Это ведь всего лишь кадавр.
– Всего лишь кадавр? Для тебя – быть может. Но… – Старый с горечью покачал головой. – Ты ничего не понимаешь…
Стиснув зубы, он отправился назад к своей палатке. Охранники оттеснили кадавров, открывая ему проход. Чуть поодаль Старый увидел Эри, стоявшую на помосте – она, конечно, видела все. Но вместо гордости за мужа в ее глазах был только ужас.
За спиной раздался сигнал гонга, и зычный крик охранника: «За работу!»
В Экспедиции начинался новый трудовой день.

* * *

«…Поддерживаемая мной теория объясняет и приливные явления. Собственно, сами явления, ввиду их исключительной слабости, большинство ученых или не признают вовсе, или склонны объяснять какими-то факторами, пока незнакомыми нашей науке. Но мне представляется, что вызываются они движением неких значительных масс, происходящим во внешнем пространстве. Сложно сказать – то ли наш мир обращается вокруг этого чрезвычайно массивного тела, то ли это массивное тело обращается вокруг нашего мира. Но мне представляется верным первый вариант, ибо обратное, хоть и льстило бы нашему мнению о себе, но противоречило бы логике…»
Из дневника руководителя Экспедиции. Год 12.

Старый уже часа три ворочался на узком топчане, но сон не шел. Было тихо – только со спальных платформ доносился дружный храп кадавров, да где-то капала вода. Зажег лампу, в ее неярком ровном свете пытался разбираться с бумагами, но сосредоточиться на работе тоже не удавалось. Раздражало все: тени на стенах палатки, чуть слышное сипение пламени в лампе, потрескивание фитиля. Но главное – хотелось бежать к сыну, объяснять, убеждать, доказывать. Неужели там, на родине, о них уже никто не помнит – ну, кроме разве что тех, кто росчерком пера отправляет сюда, как в последний путь, бессловесных кадавров? «А что ты думал?», спросил он сам себя. «Что это временное явление? Что скоро все станет по-прежнему? Нет, все ты знал, все понимал, вот только признать боялся, закрывал глаза на очевидное, на правду закрывал… А ведь Проект превратился в место ссылки неугодных, здесь и работают нынче только те, кому на родине места нет – отбросы, ублюдки, выродки. Они неугодные, да… Как ты это объяснял? Цель важнее средств, главное – результат, так?» Но ведь может получиться так, что совсем скоро он и сам станет неугодным. И тогда вдвойне важно не только успеть завершить Проект, но убедить сына в том, что он, его отец, вовсе не потратил жизнь зря.

До палатки, где спал сын со своей женой, было недалеко: всего-то дюжина шагов. Он помедлил, а потом чуть отогнул входной клапан, и шагнул внутрь, держа в руке чуть светящую лампу.
Сын спал, широко разметавшись на постели, его жена свернулась калачиком, повернувшись к нему спиной. Старый подошел ближе, по стенам метнулись тени. Долго вглядывался в лицо – нос с горбинкой, чистый лоб, высокие скулы. Чуть слышно вздохнул: все-таки больше на мать похож, такую, какой он, Старый, ее помнил. Внезапно остро понял, что впервые видит сына спящим – что не видел его маленьким в колыбели, не читал на ночь сказок, не подтыкал одеяло, не промокал пот со лба, когда тот лежал в горячке, болея. А ведь все могло быть совсем иначе. Стоила ли этого Экспедиция?
Чтобы не мучить себя поисками ответа, он тихонько потянул сына за руку, позвал шепотом:

– Сынок, проснись…
Сын вздрогнул, рука его дернулась, словно собиралась метнуться под подушку, но остановилась на полпути, и только потом он открыл глаза.
– Тс-с-с, – Старый поднес палец к губам. – Вставай.
Сын, стараясь не потревожить жену, откинул легкое одеяло, быстро поднялся. Даже в приглушенном свете лампы Старый заметил несколько шрамов на его гибком, мускулистом торсе и крепких ногах. Но задавать вопросы было некогда, да и не был Старый уверен, что вправе такие вопросы задавать – все-таки по-настоящему, по-родственному близки они еще не стали.
– Что-то случилось? – так же негромко спросил сын, и зевнул. Вид у него был еще сонный.
– Можно и так сказать, – после паузы прошептал Старый. – Пошли.

Войдя в свою палатку, Старый опустил полог. Поставил на стол лампу, подтолкнул сына к рабочему столу – сейчас, помимо непременного письменного прибора и стопки бумаг, на нем стоял массивный кофр с металлическими уголками.
Щелкнув замками, он осторожно поднял крышку кофра.
Сын, все еще сонно щурясь, снял лампу с крюка и поднес ее поближе, чтобы лучше видеть содержимое. Слегка нахмурился, заглянув в кофр, потом перевел взгляд на Старого. Металлический пульт с круглым стеклянным экраном, несколько шкал с тонкими стрелками, батарея электронных ламп, верньеры, кнопки, переключатели… Рядом, соединенный с чемоданом сразу несколькими кабелями, стоял длинный ящичек самописца с заправленным в него рулоном разграфленной бумаги. Толстый жгут кабелей выходил из задней части кофра, и исчезал за стенкой палатки.
– Что это?
– Это, – сказал Старый, – мой способ доказать, что я прав.
– Прав в чем?

Вместо ответа Старый на стул, указав сыну на второй. Положил руки на пульт, перебросил один из тумблеров. Из-под стола, где стояли черные коробки аккумуляторов, послышалось гудение. Еще несколько манипуляций, и осветились шкалы, дрогнули чуткие стрелки, потрескивая, налились багровым светом электронные лампы. С шелестом поползла из щели самописца бумага.
– Какое-то измерительное устройство? – предположил сын.
– Скорее, фиксирующее, – потер переносицу Старый. – Сначала посмотри, а потом объясню, хорошо?
Он нажал на большую круглую кнопку, и со стороны рабочей зоны послышался глухой удар – словно в ограниченном пространстве прогремел несильный взрыв: взорвались сейсмические патроны, которые Старый установил после окончания смены. Замычали в тоннеле проснувшиеся кадавры, но поняв, что это не сигнал к подъему, погрузились в сон снова. Тем временем на ползущей из самописца бумаге резким росчерком отразился сильный всплеск. Через некоторое время на разграфленной полосе отразился еще один всплеск, а потом – лишь ровная прямая линия.

– Ты понимаешь, что это значит? – спросил Старый.
– Не совсем, – сын пожал плечами. – Скорее, совсем не понимаю. Первый всплеск – это, очевидно, фиксация взрыва. А второй?
– Второй всплеск – это возврат волны при переходе из одной среды в другую, – пояснил Старый.
– Из одной среды в другую – то есть из камня… куда?
– Это и есть он… – Старый судорожно вздохнул, и произнес те слова, которые до этого говорил только про себя: – Это новый мир.
Сын недоверчиво посмотрел на аппарат.
– Но ведь это еще не все, так? – он видел, что отец не решается сказать что-то еще, что-то, что может оказаться много важнее того, что уже было сказано.
– Ты видел два всплеска, – сказал Старый. – Ты понимаешь принцип действия прибора, и ты понимаешь, что должно случиться, если новый мир, к которому мы идем, похож на наш… Ведь ты понимаешь?
– Если прибор достаточно чувствителен, то… – сын потер лоб, – то он должен зафиксировать и другие всплески – когда волна, отразившись от другой стороны полости, придет обратно.
– Верно, – быстро сказал Старый. – Но всплеска нет. Его нет! А это значит… Что?

Сын пожал плечами.
– Например, что прибор недостаточно чувствителен. Или есть какие-то особенности строения…
– Нет, – помотал головой Старый. – Нет! Все дело совсем в другом. В том, что новый мир… Понимаешь, кое-кто из древних мыслителей считал, что за пределами нашего мира все иначе. Что там, за каменной скорлупой, все устроено совсем по-другому. Там не просто еще одна полость, еще один пузырь в вечной скале – там нечто совершенно иное: бескрайняя пустота, в которой царит вечный мрак…
– Бескрайняя пустота? Вечный мрак? – сын фыркнул. – Такого просто не может быть.
– Отчего же? Чем бескрайняя пустота удивительнее бескрайнего камня? И чем вечный свет, что царит в нашем мире, удивительнее вечной тьмы?
– Это ересь, – сын скрипнул зубами. – Только слишком… простая. Если у нас свет, то там тьма, если наша вселенная сложена камнем, они говорят о мироздании, в котором царит пустота… Но ведь те же древние говорили, что природа пустоты не терпит. Так кому же из древних верить?
– А мне не достаточно веры, – сказал Старый. – Мне нужно знание. Это и есть смысл Экспедиции, понимаешь?

* * *

«…Сама идея о том, что наш мир не является единственным, никогда не поддерживалась большинством в органах власти, не говоря уж о большинстве населения, ибо является слишком серьезным вызовом нашему представлению о месте нашего мира в системе мироздания, а проще говоря – нашему самомнению и гордыне. Как ни горько это признавать, приток добровольцев в Экспедицию был вызван разве что временной популярностью идеи похода к другим мирам. Можно даже сказать, что возникла своеобразная мода. Печально ли то, что цель твоей жизни становится для других лишь временным увлечением? Конечно. Но все-таки цель важнее. И главное – достичь этой цели…»
Из дневника руководителя Экспедиции. Год 7.

Старый был возле самого устья скважины, когда ЭТО случилось. Прямо в рабочей зоне – совсем рядом с покрытой трещинами, обожженной катализатором каменной стеной. В центре стены, освещенной лучами тысячесвечовых прожекторов, зияла дыра, а за ней на многие десятки саженей тянулась пробитая, прогрызенная, проточенная буровыми долотами скважина. Бурильную колонну уже размонтировали, и сейчас подавали в скважину дырчатые напорные трубы. Сквозь щели в корпусе подогревателя для катализатора были видны разогревшиеся до малинового жара спирали, с кадавров, собирающих напорную колонну и крутящих замки, градом катился пот, да Старый и сам был чуть жив от одуряющей жары. Наконец с грохотом и лязгом защелкнулся последний замок, и Старый лично обмазал его вязкой коричневой пастой герметика, подождал, пока засохнет, проверил прочность. Отлично, держится. Здесь, возле устья, утечек из труб быть не должно – только там, в рабочей зоне. Старый скомандовал кадаврам убираться прочь, за красную линию, наскоро нарисованную суриком на полу тоннеля в десятке саженей на буровым станком. Потом тихонько выдохнул, и тут же заорал – так, чтобы его слышал оператор насоса:
– Подавай!

Загрохотал, застучал насос, мелко завибрировали трубы, в них зашипело, забулькало – катализатор хлынул в напорную колонну. Скоро колонна наполнится, и тогда он, Старый, движением усиленного гидравликой рычага повернет внешние трубы относительно внутренних, и по тысячам открывшихся канальцев катализатор под давлением хлынет в скважину на всем протяжении трубы.
Звякнул колокольчик, сообщая о наполнении труб, и Старый, схватившись за рукоятку рычага, потянул его на себя. Есть поворот! Он отступил на шаг, потом еще на один: сейчас там, за стеной, на всем протяжении скважины катализатор хлестал из труб, и в дело вступила безжалостная химия. Камень растворялся, распадался, таял, огромные глыбы превращались в мутную взвесь в бурлящей жиже отработанного катализатора – в пульпу, которую совсем скоро уже надо будет начинать откачивать из забоя, и отправлять в фильтрационные установки.
А потом ЭТО произошло. Напорная колонна дрогнула, завибрировала, и чуткий слух начальника Экспедиции уловил звук, которого здесь просто не могло быть – тонкий прерывистый свист, словно… словно кто-то выпускал сжатый воздух из баллона, наконец определился со сравнением Старый.
Сердце пропустило такт, а потом забилось быстро и неровно, во рту пересохло. Неужели…

– Останови, – засипел Старый, размахивая руками, так, чтобы увидел оператор насоса. – Останови!
Насос сбросил обороты, и бурление катализатора в трубах прекратилось. Но свист продолжался – более того, Старый был уверен, что он становится громче. Причина могла быть только одна.
– Быстро! – закричал он, срывая голос. – Вскрывайте желтый ящик!
Желтый ящик примелькался даже кадаврам. С самого начала Эспедиции он, огромный и неподъемный, хранился на складе: его проклинали кладовщики и костерили грузчики, вынужденные перетаскивать с этапа на этап, а все остальные делали ставки на то, когда Старый решится его вскрыть и что окажется внутри. Впрочем, с некоторых пор пари оказались забыты да и интерес к содержимому ящика пропал – просто потому, что кадавры не делали ставок, и ни к чему не испытывали интереса. Но несколько дюжин суток назад Старый дал команду переместить желтый ящик к самому преддверию рабочей зоны. С тех пор Экспедиция продвинулась уже на тысячи саженей, и кадавры безропотно перетаскивали ящик с точки на точку. И вот – время его пришло.
– Вскрывайте, ну! – Старый сам кинулся к ящику, схватил какую-то железяку, попытался поддеть доску, но запищала дудка бригадира, кадавры надвинулись, скрипнули доски, завизжали выдираемые гвозди, за минувшую бездну времени буквально вросшие в неподатливое дерево, и ящик распался. Массивные балки, образовывающие две рамы, две тяжелых двери, обшитых листами металла, на дверях – внушительных размеров запоры. Неровные, в палец шириной, сварные швы, ряды заклепок, по краю дверей листы резины внахлест, прибитые крупными гвоздями – все это напоминало огромную дверную коробку, собранную не очень умело, зато надежно.

То, что начиналось как негромкий свист, постепенно превращалось в гул, который становился все громче. Старый ощутил ветер – сначала слабый, но постепенно крепнущий: воздух рвался из тоннеля вперед, в неизвестность. А еще он увидел, как дрожит напорная колонна, и как все шире становятся трещины в стене.
Кадавры заволновались: ветер был для них чем-то давно и прочно забытым, и потому пугал. Они в любую минуту могли потерять остатки самообладания, и тогда здесь воцарится хаос – как раз в тот момент, когда нужно приложить все силы к спасению ситуации. Старый метался, как вездесущий демон из старых легенд, которые слышал еще ребенком: он заставлял кадавров тащить огромную дверь, заводил зубья висящих на цепях крюков в проушины, приваренные к раме двери, крушил топором замок напорной колонны, тащил, раздавал тычки и команды…
Брызнула каменная крошка, стена держалась едва-едва, поднявшимся ветром к рабочей зоне стаскивало всяческий хлам, и тот же ветер уносил куда-то в пустоту слова команд, но дверь все-таки продвигалась вперед.

Они успели буквально в последнее мгновение – стена рухнула, лучи прожекторов устремились в непроглядный мрак новорожденного, прогрызенного в теле скалы тоннеля, выхватывая из темноты какие-то бугры, грани, изломы, ветер обрел чудовищную силу – и тут дверь с грохотом встала поперек рабочей зоны. Еще свистел ветер, пробиваясь в щели между дверной рамой и стеной тоннеля, но кто-то из кадавров посообразительнее уже тащил вороха ветоши и корыто быстросохнущего цемента, чтобы побыстрее заткнуть зияющие щели, забросать их раствором…
Старый опустился на какой-то ящик, жалобно скрипнувший под его невеликим весом, оперся спиной о холодную, влажную – словно вспотевшую от пережитого недавно ужаса – стену тоннеля. Руки дрожали, глаза слезились, сердце до сих пор екало, но душа… душа его пела.

Он оказался прав. Для кадавров, даже тех, что пережили минимальное вмешательство, произошедшее было необъяснимым и таинственным, а скорее – пугающим. Для них, но не для него. Те выводы, к которым он пришел за многие годы Экспедиции, подтвердились во время этого короткого происшествия. Нужно было бежать в палатку, и как можно быстрее записать – по горячим следам – все произошедшее как можно подробнее. Потому что в скором времени за эту хронику ученые заложат свою душу… Стоп, одернул себя Старый. Ученые? Душу? Он хмыкнул. Это вряд ли – если то, что рассказывал ему сын, правда. А раз это правда, то единственный, кто оценит значимость этой хроники – это он сам. Даже для сына, как ни горько это признавать, она вряд ли будет значить хоть половину того, что значит для него. Впрочем, это вовсе не повод опускать руки – ведь сейчас он так близок к цели. К той самой цели, к которой он шел всю свою жизнь…
Старый поднялся, и бросив еще один долгий взгляд на массивную дверь, перегородившую тоннель, направился к своей палатке. В дюжине шагов от нее, огибая огромный штабель ящиков с запчастями и жестянок с маслом, он нос к носу столкнулся с сыном.

– Что случилось, отец? – голос сына дрогнул, будто он нервничал, но сейчас Старый не обратил на это внимания.
– Все получилось! – воскликнул он, и обнял сына. – Понимаешь? Получилось!
– Что? Что получилось?
– Идем со мной! – Старый махнул рукой. – Расскажу тебе, заодно и в дневник записывать буду.
– Погоди, отец… Мне нужно кое-что у нас в палатке посмотреть, хорошо? Сделаю – и сразу к тебе.
– Как знаешь… – Старый шагнул в палатку, опустил за собой полог. Протянул руку к лампе: она загорелась на удивление легко, как будто погасили ее совсем недавно. И стеклянный колпак был теплым, а в палатке – Старый принюхался – еще пахло сгоревшим фотогеном, а запах этот стойким не назовешь. Протянул руку к журналу, и тот легко раскрылся на нужной странице – слишком легко… Или это лишь показалось? Но вот небольшой залом на нижней части страницы, хорошо видный на гладкой желтой бумаге – Старый готов был поклясться, что еще вчера этого залома не было. И кто мог вытереть пыль с бакелитового короба телефонного аппарата? Старый отщелкнул замки, открыл крышку, обшитую изнутри кожей, коснулся крышки батарейного отсека, снял трубку… Мембрана будто хранила шепот недавнего разговора, в проводах, казалось, еще гудело эхо заданных вопросов. Он мотнул головой, отгоняя наваждение. Это единственный аппарат в Экспедиции, и он сам не пользовался им уже очень-очень давно. Кому и зачем он мог понадобиться?
Старый сел за стол, подвинул поближе письменный прибор. Ему нужно было написать так много, и очень важно было верно подобрать слова – ведь, как ни крути, речь о важнейшем научном событии, об открытии, равных которому во всей истории было немного. Но случившиеся странности не давали сосредоточиться. Макнув перо в тушь, Старый вывел первые слова – ничего, сейчас главное, начать работать, зафиксировать событие с максимальной точностью, а форма… о форме он подумает позже.
Он сжал перо, посадив кляксу. Объяснение всем этим странностям могло быть только одно. Но Старый гнал его от себя, пытаясь забыться в работе.
Сын так и не пришел.

* * *

«…В этой пустоте мы найдем иные миры, и иные солнца, подобные тому светилу, что дает свет и тепло нашей родине. Как они могут выглядеть? Возможно, как яркие точки в черной пустоте. Я бы назвал их… пожалуй, звездами. Красивое слово. И зрелище это должно быть красивым…»
Из дневника руководителя Экспедиции. Год 14.

О прибытии внепланового мотовагона Старый узнал, только когда тот остановился у платформы: об этом, путаясь в словах и помогая себе жестами, сообщил один из охранников. Партия кадавров? Новое оборудование? Припасы? Вряд ли: он не помнил случая, чтобы на Проект прибывал один вагон. В моторный вагон, кроме водительской бригады, и полудюжины пассажиров не втиснешь. Значит… Что это значит? Он не знает, вынужден был признать Старый.
Ответ он получил совсем скоро. Два человека: скромные темные одежды, короткие плащи, пояса с бронзовыми бляхами, перчатки из чешуйчатой кожи, татуировки на правом виске – символ Мира Единого и Единственного – вошли в его палатку. А потом под ее полог ступил и третий – тот, кого Старый желал увидеть… и боялся этого.

– Как уполномоченный эмиссар Храма, я сообщаю, что Вы отстранены от руководства. Завтра Вас препроводят на родину. Работа Экспедиции завершена.
Старый выдержал паузу.
– Я все-таки думал, что услышу эти слова от твоей жены… сын. Или… – в руках его хрустнуло перо, – или не сын?
– Не сын, – ровным голосом подтвердил уполномоченный эмиссар. Он стоял перед Старым – рослый, красивый, и тот не мог не признать, что строгий мундир храмовника ему к лицу. На груди пайцза – пластинка красной меди с вытисненным изображением змеи, кусающей себя за хвост. – Я капитан-змееносец Храма Мира Единого и Единственного. Наше родство не более чем легенда. Мы надеялись, что так сможем быстрее втереться к тебе в доверие.
– У вас получилось, – признал Старый. – Как думаешь, мне должно льстить, что арестовывать меня прислан капитан-змееносец, а не какой-нибудь… унтер?
– Как хочешь, – дернул уголком рта эмиссар. – Это не имеет значения.
– Теперь, я так понимаю, мне нужно сдать дела… Кому?
– Это тоже не должно Вас беспокоить, – эмиссар сделал короткое движение рукой. – Все ящики с документами будут опечатаны и отправлены на родину. Оборудование демонтируют, кадавров… ну, с ними вопрос тоже будет решен.

По выражению его лица было несложно понять, что вопрос с кадаврами будет решен быстро и эффективно. Так, как умеет решать вопросы Храм.
– Понятно, – Старый аккуратно сложил бумаги в стопку, закрыл чернильницу и поднялся из-за стола. – Что ж, ведите. Кстати, где вы меня будете содержать до отъезда? Или сначала наручники?
– Наручники – это лишнее, – отмахнулся эмиссар. – А вот где содержать… Не стоит переживать: наш вагон оборудован всем необходимым.
Весь путь от командной палатки до платформы Старый хранил молчание. И лишь когда конвой остановился у откидной лестницы, ведущий в мотовагон – большой, трехосный, собранный из деревянного бруса на стальных рамах, с кованым из бронзы символом Храма, расположенным ниже лобового стекла, между фар дальнего света – он спросил:
– Я еще могу понять, что вы отправляете на родину меня… Но Экспедиция? Почему ее хотят прервать?
– Не просто прервать – а стереть о ней всякую память, – жестко сказал эмиссар. – Зачем… Это очевидно. Вспомните, что Вы говорили мне о цели Экспедиция? Вспомните, зачем он Вам.
– Я хочу знать, – сказал Старый.
– Храму известно все, что ему нужно. Наш мир един и единственен – в это верили предки, в это верим и мы. Это знали сотни и тысячи лет назад. Другого знания нам не нужно, ибо мы не считаем себя лучше и умнее наших предков.
– Погоди… Погодите… Но ведь не все предки верили в единственность нашего мира! – не выдержал Старый. – Разве ты не помнишь нашего разговора? Разве…
– Те, кто не верил – заблуждались, – отрубил эмиссар. – Это ересь, а ересь требуется изживать. Поэтому продолжение разговора излишне. Решение принято, и не будет изменено.
Помедлив, он добавил с чуть большей теплотой:
– Нет смысла доказывать что-то мне… я всего лишь исполнитель.
Старый судорожно вздохнул, проглотил вставший в горле комок.
– Что ж, мне все ясно. Спасибо и на том.

С этими словами он поднялся по лестнице. В тесном – два шага на три – отсеке, отгороженном массивной дверью с зарешеченным оконцем, была лишь откидная полка с тощим матрацем. Старый, на мгновение задержавшись на пороге, шагнул внутрь, и один из храмовников запер снаружи дверь.

* * *

Он проснулся от чуть слышного скрежета. Старый уже давно привык определять время по своим внутренним часам, а еще – по изменению шума, который всегда сопровождал Проект. Гул буровых станков, скрежет долот, стук насосов, запахи пищи с кухни и катализатора с насосной станции, стук шагов, трели свистков бригадиров, перекличка охранников, слаженное уханье работающих кадавров – все это образовывало ставший таким привычным за долгие годы шумовой фон, который менялся в течение суток. И Старый знал, что сейчас настало «тихое время» – период между концом третьей и началом первой смены, когда на Проекте замирает жизнь. В это время все, кто работает на Проекте, спят – разве что редкий охранник пройдет по коридору. И кто в это время может пытаться открыть замок в кладовой, где сидит Старый?

Щелкнул замок, звякнула продетая через петли цепь, скрипнули петли, и в отсек упал луч тусклого света.
– Кто? – хриплым со сна голосом спросил Старый. На секунду затопила страстная надежда на то, что недавние события – это всего лишь жуткий сон, и не было никаких эмиссаров, никакого ареста…
Вместо ответа вошедший направил себе на лицо луч света, и Старый скрипнул зубами.
– Зачем ты здесь?
– Нужно спешить, – ответила Эри. – У нас совсем немного времени.
Старый не двинулся с места.
– Спешить куда? Бежать? Угнать мотовагон, возвращаться на родину? Смешно. Как раз туда я совсем не стремлюсь.
– Вагон, побег на родину – это все бред, – отрезала девушка. – Мы идем к шлюзу. Костюмы у меня с собой.

За спиной у нее висел объемистый рюкзак.
– Ч-что? – голос Старого даже дрогнул: такого поворота он не ожидал. – Ты нашла костюмы?
Каким бы ни был новый мир, он хорошо приготовился к прибытию в него. В сундуке под топчаном хранилось несколько защитных костюмов и химические кислородные патроны. В душе у Старого вспыхнул огонек надежды.
– А как же охрана? Они…
– Вытяжка из спор черного мха, – качнула головой девушка. – Яд, но не сильный. Можно было бы их убить, но что это изменит? Нам – то есть тебе – нужно всего лишь немного времени, правда?
Старый судорожно кивнул. Надежда боролась с недоверием – все это могло быть провокацией, ловушкой, могло стать еще одним пунктом обвинения, которое предъявит ему Храм после возвращения на родину. Но ему так хотелось верить…
– Так мы идем? – она говорила резко, отрывисто, да и вообще мало чем напоминала ту скромную тихую девушку, что в минувшие дни почти терялась в тени его сына… в тени человека, который называл себя его сыном.

Старый поднялся с кучи тряпья, что заменила ему постель. Хрустнули суставы, привычно заныла спина – он фыркнул: словно самое обычное утро. Не хватало чашки мохового чая и миски грибного супа. Быть может, чая и супа не будет больше никогда, а это утро станет для него последним.
Они быстро шли по пробитому в скале тоннелю. Спящие кадавры, тускло блестящее оборудования, бочки с катализатором, светящие в четверть накала лампы… Клетки с мясными червями, лотки с грибами, уже готовыми к отправке на кухню, медицинская палатка: фельдшер спит, уткнувшись лицом в сложенные на столе руки. С холодного потолка мерно капает вода – конденсат от дыхания. Ближе к утру, когда температура в туннеле упадет, конденсат замерзнет, и потолок будет искриться инеем… Увидит ли он его снова?
– Быстрее, быстрее, – торопила его девушка. – Скоро яд перестанет действовать…

Позади взвыла сирена: короткие, резкие звуки разорвали царящую в тоннеле тишину, послышались приглушенные расстоянием крики, топот…
– Бежим, – девушка дернула его за рукав. – Бежим, ну!
Шлюз был уже в двух шагах.
– Как открыть внешнюю дверь? – спросила девушка.
– Погоди, – Старый перевел дыхание. – Надевать костюмы нужно здесь, перед внутренней дверью.
– Почему?
– В камере для этого слишком мало места. Мы туда просто не поместимся, – Старый виновато пожал плечами. – Я не рассчитывал на то, что придется выходить… вот так.
– Понятно… Тогда давайте одеваться здесь. И быстрее, у нас уже почти не осталось времени!
Облачиться в костюмы оказалось непросто. Они путались в рукавах, штанинах, ремнях и замках. Особенно трудной задачей оказалось приладить за спину ранцы с батареями для фонарей и кислородными патронами: справиться с этой задачей в одиночку Старому удалось бы вряд ли.
– Почему? – спросил Старый. – Почему ты делаешь это?

Девушка ответила не сразу. Она подгоняла ремни, защелкивала замки, затягивала шнуровку костюма. Наконец, взяв в руки шлем, она сказала:
– Я слышала ваш разговор – тогда, в палатке. Вы говорили о том, каким может быть новый мир… нет, не так, – она тряхнула волосами, прерывая сама себя. – Началось все еще на родине. Вы знали, что я принадлежу к Храму. Теперь знаете, что и ваш сын… что мой напарник – тоже из Храма. Когда нас сюда отправляли, нам говорили, что весь проект – это абсурдное предприятие, которым руководит безумец. Что сюда впустую уходят ресурсы, что никакого смысла в этом проекте уже нет, что все, кто здесь работает, давно уже потеряли человеческий облик. Кое-что оказалось правдой, – она поежилась, наверное, вспомнив жутковатых кадавров, – но все остальное… Я увидела большую работу, и человека, который подчинил свою жизнь идее. Я видела твои горящие глаза, видела, сколько сил вы отдали, чтобы Экспедиция увенчалась успехом. Уже тогда я усомнилась в том, что мне говорили на родине. Ну а потом был тот ваш разговор в палатке. Мой напарник увидел здесь ересь…
– А ты? Что увидела ты?
– Смелую попытку выйти за очерченные чужой волей пределы, посвятить всего себя тому, чтобы воплотить в жизнь свою мечту. Поэтому сейчас, когда цель так близка, я не могла оставить тебя у них в руках.
Старый ничего не сказал – вместо этого он только проглотил вставший в горле ком, кивнул и надел шлем.
Сзади треснул выстрел: в двух саженях от Старого вскипел, брызнул яркими искрами камень.
– Проклятье, они совсем близко! – воскликнула девушка. – Быстрее!
Они вдвоем схватились за вертикально приваренную трубу – рукоять массивной двери-люка, и потянули на себя.

* * *

Пробираться по тоннелю оказалось очень сложно. Осыпи, разнокалиберные камни, с которыми не справился катализатор – маленькие, с кулак, и огромные, в половину моторного вагона, – извилистые трещины в полу: через некоторые можно было без труда перешагнуть, а некоторые приходилось перепрыгивать с разбегу. Местами до потолка не могли достать лучи нашлемных фонарей, а порой приходилось ложиться на живот и буквально протискиваться под нависающими глыбами, ежеминутно рискуя распороть костюм об острые сколы. И чем дальше они пробирались, тем тяжелее становилось дыхание Старого, которое девушка слышала в переговорной трубке, соединявшей шлемы их костюмов.
– Почему вместе с ним прислали тебя? – спросил вдруг Старый. Голос был хриплым, усталым. – Какова… какова была твоя роль?
Она ответила не сразу.
– У них, – она перевела дыхание, – у них было мало информации о тебя. Конечно, они изучили архивы, нашли людей, которые тебя знали… Но этого было мало. Как повлияла на тебя столь долгая оторванность от общества, как ты изменился за эти годы – этого они не знали. Поэтому твоему «сыну», который еще не определился во взглядах на устройство мироздания, придумали «жену» из Храма: я должна была олицетворять иную точку зрения, быть постоянным вызовом тебе. Они знали о тебе не так много, как хотелось бы. Но они понимали, что ты лишен нормального общения, оторван от друзей и общества. И они знали, с каким жаром ты доказывал, убеждал, дискутировал… Поэтому они надеялись на то, что ты будешь пытаться создать себе единомышленника – пусть даже для того, чтобы не чувствовать себя одиноко. Будешь пытаться перетянуть сына на свою сторону, а значит, расскажешь ему все – даже то, что ты бы не выдал другому человеку при иных обстоятельствах…

Она замолчала – продолжать ей не хотелось. Впрочем, Старый прекрасно ее понял.
– Что ж, – тяжело сказал он, и закашлялся, – придумано хорошо. Только это было излишне: я бы с радостью рассказал о цели Экспедиции любому, кто решился бы приехать сюда и просто выслушать.
В голосе его слышалась горечь – от того, насколько легко он поддался обману, насколько просто оказалось его «просчитать». Эри хотелось его утешить, объяснить, что Храм тем или иным способом, рано или поздно все-таки нашел бы к нему подход, но нужны ли были Старому ее объяснения?
– Долго ли еще? – спросила она, стремясь сменить тему.
– Мы прошли почти двести саженей, – хрипло отозвался Старый. – Я думаю, еще сотня, не больше. Пожалуй, если погасить фонари, то мы сможем… увидеть свет…
Его голос оборвался каким-то резким скрежетом, словно иглу звукоснимателя отвели от валика фонографа. Девушка ощутила натяжение веревки, которой они были связаны, и переговорной трубки, обернулась так быстро, как только могла это сделать в громоздком костюме, нащупала лучом фонаря согнувшуюся фигуру Старого. По ее спине словно ледышка скользнула.
– Что случилось?
Нет ответа.

Перешагивая через острые камни, которыми был завален пол тоннеля, она подошла к Старому, потрогала за плечо. Тот медленно поднял голову, и за щитком шлема она увидела его искаженное болью лицо: крупные капли пота на лбу, изо рта тянется ниточка розовой от крови слюны. Губы Старого шевельнулись.
– Прости, дочка, – это слово далось ему неожиданно легко, – похоже, дальше придется без меня.
– Что случилось? – повторила она, но тут же замерла, увидев на боку Старого, прямо поверх костюма, кляксу эластичной наклейки. Совсем недавно, когда она помогала Старому надевать костюм, никакой наклейки не было.
– Ты ранен?
– Они неплохо стреляют, – прохрипел Старый. – Жаль, что я не увижу конца пути… Прости, что так вышло.
– Держись, – прошептала девушка, но Старый обмяк и повалился на пол.
Потерял сознание? Умер?
…Предположение о сотне саженей оказалось неверным. Сначала она прошла сто саженей, потом еще сто. Луч фонаря выхватывал из мрака камни, осыпи, иссеченные трещинами стены – а потом вдруг растаял, словно канув в колодец с непроглядно-черной водой.
Обливаясь потом, она тяжело переставляла ноги, на каждой словно висела пудовая гиря – но главной тяжестью был Старый, которого она тащила за собой на волокуше из распоротого походного мешка. Не раз и не два она готова была уже выпустить лямку из рук, но в переговорной трубке временами слышалось что-то похожее на хрип. Что это было – вздохи, попытки заговорить, или просто воздух выходил из сжатой грудной клетки? Этого она не знала.
Залитый непроглядной чернотой проем в сплошной массе изломанного камня был все ближе – и вот, наконец, она добралась до него, и предельным напряжением сил выволокла Старого наружу. Она положила его лицом вверх, аккуратно пристроив на камнях, и, чуть не плача от облегчения, повалилась на спину.
– Ты видишь это? – отдышавшись, наконец, спросила она.

В переговорной трубке снова послышался хрип. Собравшись с силами, она приподнялась на локте, заглянула за щиток шлема, надеясь только на то, что ее усилия не были напрасны.
Нос Старого заострился, резче обозначились морщины, лицо побледнело – но в глазах еще тлела искра жизни. Он зачарованно смотрел вверх, на щеках блестели дорожки слез.
– Это не просто полость, – чуть слышно прошептал Старый: так тихо, что девушка даже подумала сначала, что ей только показалось. – Не просто еще один пузырь в бесконечной скале. Вот он – новый мир. Я вижу звезды… Спасибо, что ты меня не бросила.
Она откинулась на спину и тоже устремила взгляд вверх.
– Это стоило твоих усилий? – спросила она. – Стоило твоей… жизни?
– Да, – последнее слово упало с губ Старого, и больше из переговорной трубки не донеслось ни звука.

Она хотела было поднять руку, чтобы закрыть ему глаза – но поняла, что не сможет сделать этого из-за шлема. Впрочем, делать этого было и не нужно. Может быть, Старый ошибался, и это всего лишь полость, в которой мерцают отраженным светом сколы породы. Но пусть он и сейчас видит то, к чему стремился все эти годы, пусть перед его последним взором останется то, что он мечтал увидеть – бесконечность, испещренную сотнями, тысячами, миллионами огней.
Полное небо звезд.

URL
Комментарии
2015-12-06 в 22:37 

kate-kapella
Дама, приятная во всех отношениях
Очень интересно. Девушка правда несколько не раскрыта - выглядит слишком подготовленной для человека, который только что передумал и решил его поддержать.

2015-12-07 в 19:06 

denis_ufa
kate-kapella
Спасибо за оценку:)
да, еще есть над чем поработать. Вещица неожиданно попила у меня крови - мало того, что разрослась в полотора раза против намеченного, так еще и всякие разные детали полезли отовсюду:)
решил пока сюда выложить, а позже - с новыми, так сказать, силами - вернуться и дошлифовать:)

URL
   

Дневник denis_ufa

главная